Володька с Баскова переулка

Почти всё, что мы знаем о Володьке, известно со слов самого героя — прежде всего из книги «От первого лица» (2000), а рассказывал он о детстве складно, охотно и явно не без умысла. Перед нами не столько детство, сколько легенда, которую человек сложил о себе сам. Но легенда — тоже улика: важно, какие именно уроки он задним числом решил считать главными.

Володька был третьим сыном — и первым, кто выжил. Родился он в октябре пятьдесят второго, в Ленинграде — городе, который отстроили быстрее, чем людей: в людях война сидела глубоко. Первый сын Марии Ивановны, Альберт, умер еще до войны, во младенчестве. Второго отняла блокада: маленький Витя умер от дифтерии, и его похоронили где-то на Пискаревском, в братской могиле, — мать так и не узнала точно, где. Сама она в ту зиму едва не умерла от голода: ее однажды уже вынесли к мертвым, и отец, на костылях, отбил ее у санитаров. Отец, Владимир Спиридонович, воевал в диверсионном отряде НКВД, потом на Невском пятачке, где осколок искалечил ему ногу, — и хромал до конца жизни.

Так что Володька был поздним, третьим и единственным выжившим. Обоим родителям было за сорок. Его берегли — но берегли по-блокадному, скупо и молча, без нежностей.

Двор

Жили они в коммуналке на Басковом переулке — одна комната на троих, общая кухня без горячей воды, туалет на лестничной клетке, где зимой изо рта шел пар. Отопление — дровяное. Ванны не было вовсе: мыться ходили в баню.

На той лестнице водились крысы. Володька с приятелями гонял их палками, и однажды загнал здоровенную крысу в угол — а той некуда было деваться, и она развернулась и бросилась на него, и погнала его по лестнице, так что он едва успел захлопнуть за собой дверь. Он потом не раз вспоминал этот урок: никогда никого не загоняй в угол, потому что загнанный в угол бросается первым.

Двор был его настоящей школой. Двор-колодец, темный, с поленницами дров, со шпаной постарше и злее. Володька был мелкий, худой — и дрался отчаянно: такому иначе нельзя. Двор добавил к уроку лестницы еще два. Первый: если драка неизбежна, бить надо первым. Второй, самый простой: слабых бьют.

В школе он поначалу был не подарок — хулиганил, срывал уроки, его даже не сразу приняли в пионеры, что по тем временам было почти клеймом. Учительница немецкого, Вера Дмитриевна, ходила к его отцу жаловаться. Отец слушал молча и мрачно.

Татами

Перелом случился лет в одиннадцать, когда он пришел в секцию борьбы — к тренеру Анатолию Рахлину, сначала на самбо, потом на дзюдо. Двор учил бить первым — татами учило другому: терпению, расчету, умению использовать силу противника против него самого. Проиграть бросок, чтобы выиграть схватку. Он вцепился в это дело намертво, потому что борьба была единственным местом, где мелкий пацан из коммуналки мог быть не мелким.

Он подтянулся и в учебе. А потом посмотрел кино.

«Щит и меч» вышел в шестьдесят восьмом, и на Володьку, которому еще не исполнилось шестнадцати, история советского разведчика в тылу врага произвела впечатление, которое решило все. Его поразила мысль: один человек, если он на своем месте, может сделать то, чего не могут армии.

И он поступил с наивностью, в которую сегодня трудно поверить: просто пришел в приемную Большого дома на Литейном — в управление КГБ — и спросил, как к ним берут. Пожилой сотрудник объяснил пацану: инициативников не берем, сами найдем кого надо. А чтобы нашли — нужна армия или институт. «Какой институт?» — «Юридический лучше всего».

И он пошел готовиться на юрфак ЛГУ, куда конкурс был бешеный, а он — из рабочей семьи, без блата. Поступил.

Наверх

А дальше все было так, как он сам себе пообещал в шестнадцать: университет, вербовка, служба, Дрезден. Володька с Баскова переулка стал Владимиром Владимировичем.

Хотя с какого-то момента сюжет вел уже не он. Контора, ради которой все затевалось, развалилась вместе со страной. В декабре восемьдесят девятого он стоял в дрезденском особняке КГБ перед толпой, звонил в Москву — и Москва молчала: второй урок лестницы, только в углу теперь был он сам. Из Дрездена он вернулся, по сути, в никуда, и наверх его вынесла не воля, а цепочка случайностей: Собчак, Москва, девяносто девятый год, когда старой власти срочно понадобился преемник — лишь бы свой. Но вот «своим» он быть умел как никто: за два года до того он вывез проигравшего, подследственного Собчака в Париж — и в Кремле это запомнили. Своих не сдают. Это тоже двор.

Двор объясняет характер — не оправдывает: в таких же дворах выросло полгорода, и выросли обычными людьми. Но из него двор так никуда и не делся. Татами дало технику — ждать, терпеть, использовать чужую силу. А правила остались те, с лестницы, и когда в руках у него оказалась страна, он продолжал играть по ним. Бить первым — «пятьдесят лет назад ленинградская улица научила меня одному правилу», скажет он сам на Валдае в 2015-м. Слабых бьют — эту формулу он произнесет вслух через сорок лет после двора, после Беслана: «Мы проявили слабость. А слабых — бьют», — и так и не заметит, как сам становится тем, кто бьет. И главное — крыса: загнанный в угол бросается первым. Только теперь он сам назначает, кто загнан в угол, и который год объясняет миру, что в углу — он: «если до упора сжимать пружину, она когда-нибудь с силой разожмется».

Неважно даже, все ли так было на той лестнице. Важно, что из всего детства он сам выбрал эти три правила — и живет по ним. Уроки, которые спасают мальчика в подворотне, становятся страшными, когда в руках у мальчика уже не палка, а государство.

—Fable